Я совсем не иранист. Но опыт многих лет прошлой жизни, которые в значительнейшей степени были посвящены попыткам понять происходящее в постсоветской Центральной Азии и Афганистане, дает мне некоторое основание судить и об Иране, где мне приходилось бывать несколько раз в 1990-е годы. Сегодня там происходит ужасное... Но почему-то меня это не удивляет, цена человеческой жизни в этой теократической автократии вот уже почти полвека выглядит чрезвычайно ничтожной. Сегодня правящие там аятоллы собираются публично казнить первого участника протеста, затем массовые казни обещано продолжать.
Рискну предположить развитие иранской драмы в ближайшие дни.
До 20 января США не решатся нанести ВОЕННЫЙ удар по Ирану. Во-первых, к первой годовщине инаугурации Трампа вряд ли в его интересах начинать военные действия с непредсказуемым результатом. Во-вторых, неминуемый скачок цен на нефть в результате такого удара противоречит базисным установкам Трампа.
Внедрение Пехлеви, сына свергнутого шаха, во власть в Иране не станет решением проблемы, а превратится в еще одну часть этой проблемы. Все должно разрешиться путем внутренне-иранских договоренностей. Поэтому продолжаю следить за попытками президента Ирана, "реформиста" Пезешкиана стать "своим среди чужих", противопоставляя правильных протестантов неправильным.
Не исключаю, что 86-летнего рахбара (духовного лидера) аятоллу Хаменеи могут попытаться экспортировать в невраждебную страну. Россия и Китай за его сохранение у власти не вступятся. И, конечно, если он останется жив к моменту принятия решения.
А пока – еще одна небольшая глава из моих меморий, иранская:
"МНЕ БОЛЬШЕ НЕ ХОЧЕТСЯ В ИРАН”
В 1990-е, будучи активно вовлечен в проблемы таджикского и афганского мирного урегулирования, мне довелось несколько раз оказаться в Иране. Лидера исламской революции и первого духовного лидера Рухоллы Хомейни уже не было в живых, он умер в 1989-м, но при его преемнике Хаменеи, страна оставалось жестким клерикальным государством, враждующим чуть ли не со всем остальным миром. Шиитское духовенство главным своим противником рассматривало суннитские монархии Ближнего Востока, с которыми и до сих пор идёт жёсткое соперничество за влияние на мировую исламскую умму. Другими врагами иранских мулл были, есть и долго ещё долго будут США и Израиль. Одной из главных концептуальных установок внешней политики Ирана, как известно, является цель "столкнуть сионистское образование в море".
Понятно, что все имеющее отношение к Израилю иранцы воспринимают со смесью ненависти, страха и интереса. Убедился в этом однажды в 1995 году, прилетев в Тегеран и предъявив свой российский загранпаспорт иранскому пограничнику. Листая его страницы, в какой-то момент он внезапно меняется в лице и схватив паспорт, убегает в какую-то комнату. За ним вслед устремляются другие пограничники, сидевшие в других кабинах. Оттуда невнятный шум. Мои спутники смотрят на меня, в их глазах немой вопрос, но ответить им нечего, я сам в полной растерянности, паспорт у меня в порядке.
Проходит минут двадцать, пограничник возвращается, шлепает штамп въезда и стараясь на меня не смотреть, практически кидает мне паспорт. Через несколько минут все выясняется, на той стороне границы нас ожидает переводчик и с некоторым смятением рассказывает, что произошло. Пограничник наткнулся в паспорте на израильскую визу с шестиконечной звездой Давида, тогда ещё у России с Израилем не было безвизового режима, и ошарашенный, побежал ее показывать остальным. Визу рассматривали, как дети разглядывают картинку со страшилками. Это выглядело забавно.
В той же поездке случился и более неприятный инцидент. Нашу группу журналистов посадили в автобус и повезли в мавзолей Хомейни, обязательный пункт любой туристической программы. Дело было в ноябре, погода все дни стояла тусклая, небо низкое... И, о чудо, тучи вдруг разошлись, засветило солнце и Тегеран преобразился. Нарушая все строгие правила, предписанные сопровождающими, я попросил водителя остановить автобус.
Отказать он мне не решился, гость на Востоке фигура священная, дверь открылась и я нырнул, а вслед за мной Володя Сварцевич, известный московский фотожурналист (ныне покойный), обвешанный несколькими фотокамерами с длинными телеобъективами. Такой шанс он упустить не мог...
Останавливаемся, снимаем красоту вокруг, я быстро, Володя не торопится, то с одного ракурса одним объективом, то с другого – другим. Вдруг видим красивую армянскую церковь на фоне торца огромного дома, на котором нарисован Дядя Сэм и крючконосый "сионистский агрессор", которые обнявшись летят вниз. Очевидно, чтобы там разбиться насмерть. Картина впечатляющая. Застреваем. И не замечаем, что на нас обращают внимание прохожие. Кто-то из них вызывает полицейских, они появляются на угрожающе тарахтящем мотоцикле. Пытаются с нами разговаривать, но бесполезно, мы не знаем фарси, они – английский. Знаками показывают, что фотографировать здесь нельзя, мы пожимаем плечами, типа, не понимаем.
Проходит ещё полчаса и приезжают полицейские на машине, нас усаживают и везут в местный полицейский участок, там тоже диалога не получается. Сварцевич беспрерывно матерится. Радуюсь, что иранцы не понимают, по какому адресу он их посылает... Нас снова усаживают в машину и везут, как выяснилось, в главное полицейское управление Тегерана. Там заводят в большой зал, украшенный огромными, чуть ли не с пола до потолка, портретами духовного лидера Ирана и его президента. Немного даже съеживаемся под их суровыми взглядами, особенно духовного лидера...
В углу зала стол, мы усаживаемся и тут, наконец, начинается взаимоприемлемый разговор, офицер немного понимает английский.
– Кто, откуда, зачем приехали?
– Журналисты из Москвы, прилетели по приглашению МИД Ирана,
– Где живете? Тут я слегка теряюсь, не помню, есть ли название у гостиницы, куда нас накануне заселили, и где она находится, тоже не помню. Между тем Сварцевич продолжает неистово материться. – Прекрати, говорю ему, если этот офицер по-английский петрит, он может и твою ругань опознать. Если дело плохо пойдёт, я сам стальным голосом заговорю... Офицер требует наши паспорта. Показываем. Он берет сначала мой, листает, затем встаёт и собирается с ним куда-то идти. Тут я и вправду взрываюсь, выхватываю у него паспорт и рычу по-английски первое, что приходит в голову:
– It’s not your business, I need call my ambassador. Офицер, кажется, тоже в ярости, уходит. Очевидно, к более высокому начальству. Сварцевич затихает и смотрит на меня чуть ли не с восхищением. Я тоже очень горжусь собой. Минут через десять хозяин кабинета возвращается, молча нажимает на кнопку на столе и за нами приходят. Сварцевич потом говорил, что был уверен – отходят в тюрьму. У меня такого ощущения не было. Я оказался прав, нас вывели, если не сказать, вышвырнули на улицу...
Я был похож на американского шпиона.
В 1996-м мне пришлось оказаться в Мешхеде, городе на севере Ирана, практически у самой границы с Туркменистаном. Там проходил один из последних раундов межтаджикских переговоров, дело близилось к мирному соглашению между правительством Таджикистана и таджикской оппозицией и важно было привлечь внимание к этому процессу, – заканчивалась самая длительная и кровопролитная война на территории СНГ, в которой таджики безжалостно истребляли друг друга.
Не дожидаясь конца в заседаниях, я отправился без сопровождения в аэропорт, в Москву предстояло возвращаться с пересадкой в Ашхабаде.
На пограничном досмотре внимание местных погранцов привлёк, похоже, невиданный ими ранее чемоданчик. Это был спутниковый телефон, полученный мною на время командировки на русской службе "Радио Свобода", где я тогда трудился политическим обозревателем. Когда иранцы приоткрыли крышку "спутника", они заподозрили неладное: кроме телефонной трубки, они обнаружили карту двух земных полушариев, обвитых лентами спутниковых орбит.
Стало очевидно, это шпионское оборудование, а его владелец – шпион. Я благодарил Б-га, что нигде на спутнике не было обозначения его принадлежности, ни к "Радио Свобода", ни, тем более, к США. Мои попытки объяснить, что я журналист, были безуспешны. Мы опять не находили общего, – в буквальном смысле, – языка с иранскими пограничниками. Тем временем, пока мы препирались, закончилась посадка на мой самолёт и он должен был улететь. Я сильно загрустил, самолеты в Ашхабад летали из Мешхеда не больше пары раз в неделю...
Иранцы продолжали суетиться, их старания увенчались, наконец, успехом, они нашли туркмена, который работал в аэропорту с приезжающими из Туркменистана торговцами. Парень сносно говорил по-русски и, разумеется, на фарси. С его помощью удалось объяснить служивым, что я не шпион, а журналист из Москвы, который с большим почтением относится к Ирану, который так много делает для восстановления мира в дружественным ему Таджикистане и я много об этом пишу в своих статьях. Надо сказать, что это не было ложью во спасение, обе страны роднит принадлежность к персидской группе языков, в те годы это особенно подчеркивалось как в Тегеране, так и в Душанбе.
В результате я был освобожден, после чего меня быстро и настойчиво вытолкали на взлетное поле, где к неописуемому моему восторгу стоял туркменский АН -24, у трапа которого с тыльной стороны стояла самая прекрасная в мире стюардесса. Она была в хиджабе, улыбалась, кричала мне что-то по-русски и энергично махала рукой, мол, скорее, скорее... Подбежав к ней и от избытка чувств приобнял ее(признаюсь, это было непозволительно в тех обстоятельствах): – "спасибо, моя хорошая, что дождались меня", и вбежал в салон. Самолёт был полон и меня препроводили на свободное место в первом ряду.
Но и это еще не было концом истории.
Пилоты включили двигатели, закрутились лопасти и я уже совсем было расслабился, – до свидания, Иран!
Но вдруг лопасти затихли, двигатели остановились. Я почуял недоброе, явно по мою душу... И оказался прав: в конце салона появился мой пограничник и по жестам стюардессы с ним общавшейся, понял, что он ищет меня, ну, думаю, пришли меня назад забирать...
Но тут случилось неожиданное, я увидел, как в мою сторону над головами пассажиров летит какой-то пакет, я успеваю его поймать и вижу в нем кучу разных батареек. Оказывается, досматривая мои девайсы, сверхбдительные служивые повынимали отовсюду батарейки, и вот, они их возвращали. Тут все по-честному.
Точно так же, совершенно честно должен заметить, что после той поездки никакого желания снова ездить в Иран не возникало. Ощущение, что тебя просвечивают не только на границе, но и на улице, где на иностранца едва ли не каждый прохожий кидает подозрительные взгляды. Страна уже тогда жила под санкциями и в окружении врагов...
В этих условиях приключением становился поход в специальный, один единственный в Тегеране ресторан, который держали местные армяне, где иностранцу можно было бы выпить, ведь употребление алкоголя в нынешнем Иране запрещено. Там из жестяных чайников тебе могли налить в армудик настоящий армянский коньяк, его трудно было отличить по цвету от черного чая..."
! Орфография и стилистика автора сохранены
